Среди множества телеграмм, полученных Гагариным по возвращении на Землю, была и такая:

«Мсье, я племянница Жюля Верна, и в этом качестве хочу высказать Вам восхищение Вашим подвигом. Вы осуществили мечту Жюля Верна. Если бы он был жив, он, конечно, находился бы сейчас возле Вас, разделяя радость Вашей страны. Браво!»

Возможно, и так.

Но великий фантаст, вероятно, был бы поражен еще больше своей племянницы. Жюль Верн поместил на своей «Колумбиаде», выстрелившей в космос снарядом с тремя пассажирами, англичанина, француза и, разумеется, американца. Русского на борту не оказалось. Ибо даже фантаст из фантастов в ту пору не мог и вообразить в тогдашней России «космические силы»

Американский художник Рокуэлл Кент после полета Гагарина написал:

«Советские друзья, Ваш Юрий - не только Ваш, он принадлежит всему человечеству. И дверь в космос, которую он открыл, распахнется для всех нас, нужно только время. Только ли время? Нет, время и мир... Пусть человечество чтит день полета Юрия как день все общего мира...»

Два восторженных отклика. Два из тысяч и тысяч подобных. Планета в те дни буквально захлебывалась от восторга. Одних потряс сам факт. Других, в частности Рокуэлла Кента, он продвинул к раздумьям о судьбах мира.

Отдавая должное высочайшим оценкам подвига Гагарина, мы, его соотечественники, не можем не заинтересоваться в еще большей мере тем, что думают о нем его близкие и его коллеги. Нет, пожалуй, более прямого доступа к духовному миру Космонавта-1.

Давайте же вместе переступим порог его дома, порог Звездного городка. Послушаем космонавтов.

«Как сложилась наша дружба, наши взаимоотношения с Гагариным, мне анализировать трудно, - вспоминает дважды Герой Советского Союза летчик-космонавт Андриян Николаев. - В нем я увидел, почувствовал с первых минут знакомства его дружеское расположение.

Этого я не забуду всю жизнь. Да, Юрий бывал разным, бывал озабоченным и веселым, бывал взволнованным и спокойным, когда все шло по программе. Но всегда, в любую минуту, при любой ситуации, он ни на секунду не терял переполнявшей его добропорядочности, доброты. К собеседнику и никогда не позволял себе высказать о ком бы то ни было своего недовольства за глаза. Никогда.

У меня, присутствовавшего при окончательном решении Государственной комиссии о назначении Юрия Гагарина первым, было такое ощущение, словно этот полет доверен мне. Я, пожалуй, так волновался за него, что не сравнить это чувство с моими последующими стартами в космос.

Любой вопрос о Юрии Гагарине, - говорит его дублер Герой Советского Союза Герман Титов, - прежде всего отзывается в сердце коротким словом друг.

Это слово ко многому обязывает. В детстве я чуть не утонул в проруби, не протяни мне руку смелая маленькая девочка - на стоящий друг. Прыгая с парашютом, попал в штопор и непременно бы разбился, если бы не загодя данные советы друга-инструктора о том, как вести себя в подобной ситуации...

Плечо друга чувствуешь не только в экстремальных ситуациях, когда стоит вопрос «быть или не быть». Чаще в житейских невзгодах, неурядицах и несчастиях.

Такая уж это золотая вещь, верная дружба. Она проверяется не словами, а крутыми поворотами самой жизни.

Когда мы, космонавты, съехались вместе, случилось так, что с Гагариными мы жили в соседних комнатах. Первая их дочка Лена, тогда еще совсем кроха, родилась на Севере, где служил в летной части Юрий. Моя жена Тамара ждала первого ребенка. Это сблизило наши семьи. Когда же у нас случилось горе, наш ребенок вскоре после рождения умер, я почувствовал искреннюю поддержку прежде всего со стороны Юры Гагарина. Не сюсюкая, не вздыхая, он повел себя как близкий, родной человек, как друг, как брат.

Я был ему в душе благодарен. Хочу избежать таких избитых выражений, как «меня поражало», «меня приводило в восхищение»... Не люблю эмоциональных восклицаний. Юрий просто был не похож на других. А со временем я понял, что если нужно было бы создать эталон принципиального коммуниста и в то же время веселого и остроумного, предельно честного, от крытого, без всяких подвохов парня, то без ошибки можно было указать на Юрия Гагарина.

Волновался ли вообще-то Гагарин? Я знаю, что волновался. И нередко. Он не был твердокаменным, в этом и сказывается его человеческая сущность. Он никогда из себя не строил супермена, эрудита - просто он был очень способным и работящим, а волновался, когда случались неудачи, сбои в работе, волновался перед публичными выступлениями.

Все, что он говорил, было искренне, что делал — естественным, как дыхание. Мне нравился его оптимизм, он верил в наше космическое дело. И в то же время все человеческое ему было не чуждо. Мне нравился его характер: шутки, подначки (обычные среди летчиков).

Первые аплодисменты в адрес Гагарина раздались не после полета, а еще тогда, когда начались наши тренировки, занятия спортом. В первые дни пребывания в отряде мы, конечно, присматривались друг к другу. Мы были не только разными по возрасту, росту и внешности, но и по житейскому опыту, характерам и склонностям. Но у нас всех было много общего - отличное здоровье, мы все были хорошо физически развиты, преданы делу, еще не до конца нам ясному, но пре дельно заманчивому.

Отряд наш вроде бы не отличался от тысяч ему подобных отрядов, собираемых по зову комсомола и партии для броска в труднодоступные условия, для тяжелого дела, - начиная от Северного полюса до Антарктиды, от строительства БАМа до испытания небывалой техники. Словом, пригодного для любой работы, требующей воли, физической закалки, знаний и преданности общему делу.

На баскетбольной площадке раздался свисток тренера. Баскетбол меня никогда не увлекал, и я постарался остаться в стороне.

Но с первых минут мой сосед-крепыш легко переигрывал своих более высоких соперников. И вскоре на площадке то и дело слышались аплодисменты и возгласы:

- Молодец, Юра! Давай еще разок!

Я невольно увлекся его игрой. И теперь считаю баскетбол лучшей из спортивных игр.

Я чувствовал, знал и видел, что не я один, а все наши товарищи отметили много достоинств Гагарина и всем он пришелся по душе.

Как можно было к нему по-другому относиться? Можно было только позавидовать ему, его общительности, его характеру. Но разве кто-либо завидовал своему другу или брату? К тому же, к счастью, среди нас не было злых, не далеких, эгоцентричных людей.

Но вернемся к заседанию Государственной комиссии, о которой рассказал Евгений Анатольевич Карпов. Мне известно, что ты в начале книги привел воспоминания Карпова о назначении Юрия Гагарина командиром космического корабля «Восток». Затем была названа и моя фамилия. Наступила моя очередь сдерживать свои эмоции, и радость, и удовлетворение, что мы оказались с Юрой в одном летном звене: он ведущим, я ведомым.

Первый полет человека в космос, как известно, должен был ответить на десятки самых важных вопросов, и главный из них: может ли человек вообще подняться в космос и вернуться оттуда здоровым? Теоретически все говорили - да. А на практике? Конструкторы и ученые не скрывали от Юрия трудностей. Да и сам он понимал их, сказав: «Но кто-то же должен начать»

Заседание Государственной комиссии, на котором был утвержден командир «Востока», а я - его дублером, было на Байконуре. До этого мы вместе продолжали готовиться к полету. За это время я узнал своего друга еще лучше. Мы и работали, и тренировались, и готовились к полету вдвоем уже на Байконуре, изучая бортовые документы, последний раз проверялось наше знание корабля. Забегая вперед, скажу, что мы вместе потом поступили в Академию имени Н. Е. Жуковского. Вместе защищали дипломы. Мне доводилось много и часто решать с Юрием различные задачи. Скажу так: с ним можно было хорошо и спокойно делать любое дело и надежно дружить. С ним я чувствовал себя всегда легко и просто в любой обстановке.

Перед отлетом на космодром запомнились два момента, связанные с Гагариным. Состоялось партийное собрание. Повестка его была лаконичной: «Как ты готов выполнить приказ Родины». Мы дали клятву Родине, Коммунистической партии, Советскому правительству и своим товарищам - коммунистам с честью выполнить задание. Все затаив дыхание слушали выступление Юрия Гагарина.

«я рад, - сказал Юрий, - и горжусь, что попал в число первых космонавтов. Не пожалею ни сил, ни труда, не посчитаюсь ни с чем, чтобы достойно выполнить задание партии и правительства. Присоединяю свои усилия к работе многочисленных коллективов ученых и рабочих, создавших космический корабль и посвятивших его ХХII съезду "КПСС".

Я тоже выступил на этом собрании и заверил всех, что, если понадобится, сделаю все, чтобы выполнить приказ Родины, как подобает коммунисту.

С собрания мы возвращались взволнованные. Но прежде чем вылететь на космодром, мы попрощались с Москвой. Теперь это стало традицией. Во время прогулки по Москве каждый, видимо, думал о своем, а вернее, об одном и том же. Порой, наблюдая за своим ведущим, яснее видел, что, еще не вступив на землю Байконура, он уже весь словно готовился к прыжку в космос и был предельно заряжен громадным чувством ответственности. Но не усталость была в нем от перенапряжения воли и мышц, а сосредоточенность, четкость, наблюдательность появились в его словах, в манере вести себя. Со стороны же могло показаться, что он оставался самим собой. Был предупредителен и по-прежнему так же реагировал на шутки, шутил сам.